Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
...ой, разнородной и разноплеменной шайки отважных
разбойников. Всюду опрокинутые аналои, разбитые лампады, сорванные с цепей
паникадила, лохмотья одежды, разбросанные среди скользких луж крови,
трепетные тела несчастных, подергиваемые последними содроганиями, и страх,
и ужас, и позор невообразимой оргии безумия, насилия и святотатства!..
IX
ОТ МРАКА К СВЕТУ
В то время, когда неистовые крики ворвавшихся в Кремль тушинцев уже
долетали до беззащитной толпы несчастных, укрывшихся под кровлей храма как
в последнем убежище, в то время, когда митрополит Филарет, стараясь всем
преподать утешение и вкоренить твердость духа, смело пошел, окруженный
клиром, навстречу смерти и позору, — Марфа Ивановна почувствовала, как
кто-то крепко сжал ей руку и шепнул поспешно:
— Пойдем, государыня!
Сама не отдавая себе отчета в том, что она делает, Марфа Ивановна
двинулась вслед за Сенькой, который вел за руку Танюшу и Мишу,
помертвевших от страха. Он ввел их в северные двери алтаря, тотчас же
свернул через маленькую дверку в алтарь смежного придела, подвел их к
древней, потемневшей иконе Леонтия Ростовского, на которой святой угодник
был писан во весь рост, с благословляющею рукой. Подойдя к иконе, Сенька
опасливо оглянулся во все стороны, как бы желая убедиться в том, что никто
за ним не следил и не наблюдал; потом сдвинул чуть-чуть в сторону резной
аналой, стоявший около иконы, ухватился за нижний край ее, приподнял всю
икону с некоторым усилием и повернул ее на невидимых внутренних петлях...
Открылась узенькая и темная лазея в темной каменной стене собора; с трудом
можно было отличить вверху ее округлый свод, круто опускавшийся книзу, а
внизу — каменные ступени. Холодом и могильного сыростью повеяло из этой
темной щели...
— Государыня, входи туда скорее! Детей бери с собою! Спускайтесь
ощупью, а я за вами.
Ужас изобразился на лице Марфы Ивановны; крепко ухватив детей за
руки, она остановилась у входа в лазею, трепеща и колеблясь... Ее
колебания, конечно, тотчас отозвались и на детях.
— Мама, я боюсь! — шепнул ей Миша, прижимаясь к ней и преклоняя
голову на ее руку.
— И мне страшно... там такая темнота! — проговорила Танюша.
В это мгновение до их слуха еще раз резко и явственно долетели
неистовые крики от входных дверей собора... За криками последовали такие
удары в дверь, от которых гул пошел по всему собору...
— Не медли, государыня! Не то возьму детей, по воле и приказу
господина, и ждать тебя не стану! — решительно проговорил Сенька, хватая
Мишу за руку. — Мне этот путь знаком...
Марфа Ивановна не решалась ему противоречить. Она первая вступила в
лазею и протянула руки детям. Минуту спустя и она, и дети исчезли во мраке
глубокой щели, а Сенька, ступив на первую ступень потайного хода, стал
осторожно придвигать аналой к стене, насколько это было возможно, затем
притворил плотно икону, писанную на толстой дубовой двери, прикрывавшей
лазею, заложил дверь крюком изнутри и последовал за Марфой Ивановной и ее
детьми, уже спускавшимися ощупью по узкой и скользкой каменной лестнице.
— Постой-ка, государыня! Дай мне вздуть свечку, — все не так жутко
деткам будет! — сказал Сенька, протискиваясь вперед Марфы Ивановны.
Звякнуло кресало о кремень, посыпались искры в темноте, затлелся
красною искоркою трут, который Сенька стал раздувать, причем среди тьмы на
мгновенье обрисовалось его лицо и борода, охваченные пятном красноватого
света. Вот вспыхнула желтым Пламенем одна свечка, потом другая и третья,
которые Сенька раздал своим спутникам, а сам зажег лучину, вероятно
припасенную заранее, и у всех разом как будто отлегло от сердца.
Осветились низкие, сырые своды лазеи, поросшие зеленью и белою
плесенью, блиставшие каплями влаги, холодными струями стекавшей по обеим
стенам, невдалеке обозначился и конец лестницы, с которой инокиня Марфа с
детьми спускалась с таким трудом, предосторожностями и опасением.
Лестница оканчивалась там, где фундамент стенной кладки, сложенный из
громадных тесаных камней, упирался в материк — сухой и песчаный.
Тут ход значительно расширялся, и два человека могли по нем идти
рядом, не особенно стесняя друг друга; и двигалось здесь легче, и воздух
был теплее и суше... На известных расстояниях от стены хода — то по
правую, то по левую руку — шли узкие «слухи» до самой поверхности земли, и
сквозь них проникал местами чуть заметный, еле брезживший луч света... Но
самому ходу, который изворачивался то вправо, то влево, казалось, и конца
не было!
Марфа Ивановна, дети ее и Сенька шли по нему уже около трех четвертей
часа, пробираясь в полутьме, скупо озаряемой светом трех свечей и лучины,
а впереди была все та же непроглядная тьма изворотов этого хода, те же
стены теснили и справа и слева, тот же свод тяжким гнетом давил сверху.
— Сеня, голубчик, куда же это ты ведешь-то нас! — простонала,
наконец, Марфа Ивановна, изнемогавшая от усталости и волнения.
— Небось, государыня! Знаю я, куда веду! Вот еще тридцать два колена
перейдем, да вправо на полсотни шагов зададимся — тут уж и к выходу
близехонько будет.
Такая уверенность верного слуги оживила душу Марфы Ивановны надеждою,
и она смелее и тверже двинулась далее, крепко сжимая руки детей в своих
холодных и трепетных руках.
— А где же батюшка-то наш? Он идет ли за нами? — шепотом спросила
Танюша у матери.
— Не знаю, голубушка, но верю в то, что Господь сохранит его от лютых
ворогов и укроет под кровом Своим! — отвечала мать со вздохом.
В это мгновение Сенька поднял лучину кверху и проговорил радостно:
— А вот и последняя повертка, государыня! Вон в конце ее и свет Божий
видится, как облачко, аль паморочек...
Действительно, вдали забелелось какое-то светло-серое пятно, на
которое наши скитальцы направились с облегченным сердцем... Их не смущало
уже и то, что лучина в руках Сеньки с треском погасла и их собственные
свечи уже догорали. Издали потянула легкая струйка свежего воздуха, здесь
уже заметно проникавшего в затхлое и темное подземье.
— А там-то что же? Там-то, Сеня! — допрашивала тревожно Марфа
Ивановна.
— Там?.. Дай только Бог туда добраться... Там спасенье наше... Там
простор и воля. Лишь бы вороги на нашу лазею не наткнулись вскоре...
И он ускорял шаг, почти таща за собою Мишу и Танюшу, и ободрял Марфу
Ивановну, кивая головою в сторону все еще далекого серого пятна...
X
В УКРЫТЕ
Вот наконец уже и выход из подземелья близок, и среди его
неопределенных очертаний блестит и синеет что-то... Вот уж несколько шагов
остается до выхода, но Сенька останавливает своих спутников:
— Постой, матушка государыня! Стойте, детки! Надо мне вперед вас
выглянуть да посмотреть, нет ли вблизи какой опасности!
И он осторожно, почти ползком, выбрался из подземелья на берег озера,
оглянулся во все стороны и, не видя крутом ни души, направился к тем
густым зарослям, в которых был укрыт его челнок.
Немного погодя он уже спустил его на воду, усадил в него Марфу
Ивановну с детьми, а сам, став на корме, взял весло в руки, перекрестился
и промолвил:
— А ну-ка, благословясь! — И затем ловким и смелым движением
оттолкнулся от берега.
Легкие, набегающие волны озера зашлепотали под носом челнока, который
несся, как птица, к противоположному берегу, и все внимание детей
сосредоточилось на этом быстром и новом для них движении по водной
поверхности. Одна только Марфа Ивановна не могла оторвать ни мысли, ни
глаз от блиставших вдали куполов и крестов Ростова, от которого доносился
чуть слышный и вполне неопределенный гул и шум. В двух местах курился над
городом дымок, как бы от разгоравшегося костра.
«Боже, Боже! — думала несчастная женщина, с трудом удерживая слезы. —
Что с ним сталось? Вынес ли его Господь из пасти львиной... Свидимся ли?»
— А вот, матушка! Глянь-ка, глянь! — сказал Сенька. — Изволишь видеть
там деревушку на берегу, — еще две ели над ней высоко-высоко вынесло, —
это и есть наш приют!.. Там нас и ухоронят, и поберегут, и ворогу не
выдадут...
Марфа Ивановна должна была невольно отвлечься от своих грустных дум и
обратить внимание на поселье, в котором им предстояло укрыться, — надолго
ли? — она и сама того не знала.
— Сорочьим Бердом эта деревня зовется... Мужики в ней все такие
справные живут. А уж кума-то моя, так это такая баба, что никакому мужику
не уступит; с шестью сынами да с шестью невестками во вдовстве
справляется, и все у ней в струне ходят. Сама посуди, какова?
Между тем как Сенька все это объяснял Марфе Ивановне, на берегу,
пониже Сорочьего Берда, их уже поджидали два человека, укрываясь между
прибрежными порослями: высокая благообразная старуха, лет под шестьдесят,
в синей поневе* и в кике*, с золоченым налобником, и парень лет двадцати
пяти, высокий, здоровенный и красивый.
_______________
* Одежда замужних женщин — род юбки из шерстяной ткани.
* Женский головной убор в виде кокошника.
— Васюк, а Васюк! Глянь-ка на озеро, небось это не наши ли бояре
едут? — говорила старуха, расталкивая парня, который уже начинал дремать
на стороже.
— Кажись, что дядя Семен на челне стоит, а остальных-то не доглядеть!
— Не доглядеть! Вахлак! Ей-Богу, вахлак! Твоими-то глазами, да не
доглядеть! Да я в твои годы скрозь землю на сажень видела!
Но скоро уже не было возможности сомневаться. Сенька аукнул с челна,
а парень отозвался на его ауканье утиным кряканьем, и Сенька, тотчас
воззрившись на берег, свернул челн как раз к тому месту, где кума с
Васюком его ожидали.
— Милости прошу к нашему бережку, — проговорила приветливо старуха,
вместе с сыном подтягивая челн к песчаному откосу берега. И она подала
свою большую, сильную руку Марфе Ивановне и помогла ей сойти с челна, в то
время как Васюк и Сенька высаживали боярчат.
— Ну не прогневайся, боярыня! — продолжала старуха. — Хоть и негоже
гостей на берегу принимать, а придется... Надо тебе тут с детьми на берегу
пробыть, в укрытии, до сумерек; а как завечереет, тогда провожу тебя и в
избу к себе, и дальше, коли Бог даст.
Потом, обращаясь к сыну, она сказала:
— Васюк, сгони челн к рыбакам, чтобы на нас следа не было.
— Да пущай бы он, матушка, тут до сумерек постоял, — неохотно
отозвался сын.
— Чаво! Иль приказа моего не слышал! Как смеешь из моей державы
выходить! Сказано — гнать, так гони! — грозно крикнула старуха.
И Васюк тотчас вскочил в челн и был таков.
— Вот детки-то ноне каковы, Сенюшка! — наставительно обратилась к
Сеньке его кума. — Ему приказ, а он тебе сказ! Им только поддайся!
— Ну, кума! У тебя они не много наскажут, — смеясь, отвечал ей
Сенька. — У тебя с детками расправа короткая.
— Еще бы! Дай им над собою озорничать! Пусть сначала меня схоронят да
камнем привалят, тогда уж их воля.
И она умно, последовательно, толково изложила Марфе Ивановне всю
систему своего отношения к детям и их семьям, жившим под одною крышею и не
выходившим из-под ее начала. И все, что она говорила, рассказывала и
обсуждала, было в такой степени любопытно и поучительно, что Марфа
Ивановна и детки ее заслушались умной старухи и не заметили, как наступили
сумерки и первые звездочки замигали между вечерних облаков на потемневшем
небе.
— Ну теперь и нам пора по домам! — сказала старуха, поднимаясь с
обрубка, на котором она сидела со всеми своими собеседниками.
Все поднялись вслед за нею и двинулись по прибрежной тропинке к задам
деревни. Когда они подошли к осеку*, было уже настолько темно, что
непривычному человеку было нелегко пробираться по кочкам и рытвинам пашни,
спускавшейся к озеру, и Сеньке пришлось поддерживать Марфу Ивановну под
руки, между тем как тетка Анисья (так звали Сенькину куму) вела за руку
Танюшу и Мишу. Наконец она остановилась перед небольшою и темною избушкой,
которая единственным волоковым окном смотрела на озеро. Кругом расставлены
были на шестах и подвесках под крышей верши и вятеря*, а разные крупные и
мелкие рыболовные сети развешаны были по стенам избушки.
_______________
* Изгородь, отделяющая селение от пашни.
* Названия рыболовных снарядов, которые ставят в траве и около
берегов, на небольшой глубине; в них рыба сама заходит. (Примеч. авт.)
— Вот, матушка, не взыщи на хоромах, — сказала тетка Анисья. — Там
хошь и темно, да чисто и тепло, лен тут сушим и мнем... Печь истоплена,
лавки вымыты... Да вы, чай, и голодны! Так на столе и ужин про вас
припасен. Пожалуйте!
Марфа Ивановна не без труда переступила высокий порог сеничек избушки
и, наклоняя голову, прошла в первую дверку, а затем вместе с детьми
вступила через другую дверку в избушку.
Старуха тотчас вздула огонек на загнетке печи, зажгла лучину, которую
и защемила в светец.
— Вот, господа бояре, и сенники для вас на лавках, изголовьица. А вот
и вечеря ваша!
Она указала на каравай хлеба, на горшок молока да на лукошко меду,
поставленные на стол.
— Спите спокойно — сторожить вас сыновей поставлю, — как зеницу ока
сберегу, коли запоручилась... Только огня не жгите долго, чтобы со стороны
не заприметили... Ну, Господь с нами и Его святая сила. А завтра погадаем,
как вас дальше путем-дорогой пустить повернее.
И, отвеся низкий поклон, тетка Анисья удалилась.
Оставшись наедине с детьми и Сенькой, Марфа Ивановна прежде всего
озаботилась о том, чтобы накормить детей и уложить их поскорее спать,
потому что после всего пережитого ими в тот день и после продолжительного
пребывания на воздухе и Танюша, и Миша едва держались на ногах и почти
падали от усталости.
Когда дети были уложены и заснули, Марфа Ивановна обратилась к
Сеньке, стоявшему у порога, с вопросом:
— Сеня! Куда же теперь мы голову приклоним? Куда пойдем?
— Туда и пойдем, государыня, куда господин идти приказал.
— Господин? — с недоумением спросила Марфа Ивановна.
— Господин и твой, и мой — Филарет Никитич... У меня от него на все
про все и для тебя, и для меня самый точный приказ дан...
— Так это ты и вел нас по его приказу?
— Вестимо, по его воле, государыня! Он провидел еще накануне, что
беды не миновать... Под клятвою мне эту лазею в приделе указал и челн
припасти велел...
— Так, значит, он озаботился о том, что и дальше нам делать! —
воскликнула Марфа Ивановна, всплеснув руками.
— Обо всем озаботился, государыня, да так и сказал мне: «На случай,
если меня Бог приберет, — действуй так, и госпоже своей мою волю передай.
Волю и благословение, навеки нерушимые».
— Боже мой! Боже мой! — зарыдала Марфа Ивановна, закрывая лицо
руками. — О нас, о нашем спасении озаботился, а сам на верную смерть
пошел... На гибель...
— Авось милостив Бог! — вздыхая проговорил Сенька. — Может быть, и
вынесет господина из беды. Но только я о нем вестей ждать не смею. Я
должен завтра же и дальше в путь...
Марфа Ивановна не осмелилась и спросить, куда и когда он двинется,
чуя над собой невидимую, высшую волю. Сенька это постиг Чутким сердцем
своим и потому, не спрошенный госпожою, продолжал:
— Мне приказано завтра же Мишеньку взять и скрытным делом, как бы
своего ребенка, свезти на Кострому, как Бог даст, а оттуда к Москве
пробираться окольным путем и сдать твое детище на руки боярину Ивану
Никитичу... А тебе, государыня, повелено здесь до той поры оставаться,
пока путь на Ипатьевский монастырь чист окажется, и тогда тебе с дочкой в
тот монастырь под охраной верных людей ехать и там пребывать, пока я из
Москвы за тобою приеду.
— А где же я верных людей возьму? — спросила опечаленная Марфа
Ивановна.
— На то я тебя к куме и привел, чтобы тебе их не искать, — сказал
Сенька. — Им можешь довериться... Они тебя от всяких бед оберечь сумеют...
Ну, государыня, прости — на отдых всем нам пора. Я завтра чем свет вести
получу и в путь двинусь.
Он поклонился низенько и ушел спать в сенички. А Марфа Ивановна еще
долго сидела за столом, погасив лучину, пока наконец легкий и спокойный
храп ее детей, давно уже забывших о действительности и ее бедствиях, не
напомнил ей, что силы будут ей необходимы завтра и что их следует
поберечь, если не для себя, то для блага детей. Она неслышно поднялась со
своего места, перешла избушку и прилегла на лавке рядом с широко
раскидавшимся Мишей.
— Храните его вы, светлые ангелы! — шептала она засыпая и крепко
сжимая сына в своих объятиях.
Чуть только заря занялась на востоке, тетка Анисья уже постучалась в
двери сеничек, где спал Сенька.
— Чего? Чего? Кто там? Сейчас! — забормотал Сенька, стараясь очнуться
от сна, который совсем одолел его под утро.
— С добрыми вестями, куманек, — пробасила ему тетка Анисья из-за
двери. — Отпирай скорее — в путь пора.
Сенька вскочил на ноги, протирая глаза и натягивая кафтанишко на
ходу, и отпер дверь.
— Тебе клячонка готова — в воз с сеном впряжена! И путь, сын старший
сказывал, на полсотни верст чист от всяких воровских людей. Ехать тебе
отсель на Чемерю, да на Сидорову Горку, да на Ахлестышево, да на Боярщину
Боровую.
— Знаю, знаю, кумушка! До самой Костромы почитай наизусть все деревни
помню.
— Ну, коли помнишь, так буди своего боярчонка, надевай на него
одежонку крестьянскую и лаптишки с оборами...* Вот тебе тут все в узле
припасено. Кстати сказать, у меня и для боярыни твоей есть вести... Тоже
из худых лучшенькие...
_______________
* Завязки у лаптей, прикрепляющие их к ноге и обвивающие онучи.
Сенька не заставил себе повторять эти речи, тотчас постучался в избу,
и, когда Марфа Ивановна отворила ему дверь, он попросил у нее дозволения
перерядить Мишеньку в крестьянскую одежу. Марфа Ивановна ничего ему не
ответила и только глубоко вздохнула, когда Сенька стал быстро и ловко
разоблачать разоспавшегося ребенка и заменять его боярское платье и белье
грубой крестьянской домотканиной и дерюгой.
Особенно было ей больно видеть, когда Сенька снял с ног Мишеньки
красные сапожки и, окутав их чистыми онучами, обул ему лапти и стал
обматывать темными оборами.
— Боже праведный! — воскликнула она. — До чего мы дожили! Кто бы мог
этого ждать!
— Э-э, матушка! И лучше, что не ждала этого. Ждавши-то, небось, хуже
б измучилась!.. — сказала тетка Анисья, помогавшая Сеньке обувать
Мишеньку. — А я, кстати сказать, тебе весть принесла на утеху.
— Весть?! Какую? О Филарете Никитиче? — быстро спохватилась Марфа
Ивановна, обращаясь к старухе.
— Догадлива же ты! Сердце сердцу весть дает... Вестимо, о господине
митрополите. Ныне молодцы из города пришли, так говорили: жив, мол, он и
невредим... Ворами взят в полон и под крепкой охраной отправлен в Тушино,
к ихнему царьку.
— В Тушино? — воскликнула Марфа Ивановна.
— Так сказывали. А других посекли, поувечили многое число: таскали,
вишь, из собора потом, да так на площади грудами и покинули...
Трепет ужаса охватил Марфу Ивановну при мысли о том кровопролитии, от
которого она была избавлена каким-то чудом.
— Ну вот! И обряжен молодец, а и проснуться-то ему еще невмоготу, —
добродушно заметила тетка Анисья. — Прощайся с ним, матушка! Мы его
сонного так на воз и снесем...
И она подхватила сонного Мишу, как перышко, на руки и поднесла к
Марфе Ивановне, которая его благословила и поцеловала в лоб, не сказав ни
слова.
Но когда тетка Анисья со спящим ребенком на руках, а за нею и Сенька,
простившись с Марфой Ивановной, скрылись за дверью, несчастная мать
бросилась к той лавке, на которой покинута была одежда ее сына, опустилась
на нее лицом и разрыдалась горько и неутешно...
XI
НА ВОЛОСОК ОТ БЕДЫ
Несколько времени спустя старая, разбитая на передние ноги кляча,
впряженная в небольшой воз сена, наваленный на дрянную, скрипучую и
неокованную тележонку, вывозила воз задами с противоположного конца
деревни, направляясь по большой, проезжей Костромской дороге. На возу,
прикрытый драным зипунишкой, лежал и дремал курчавый и румяный мальчик в
простой и поношенной крестьянской одежонке. За возом шагал высокий и
сухощавый мужик в рваном сером кафтанишке, в лаптях, в обтрепанной
суконной шапчонке. Помахивая кнутиком и покрикивая на бурую кобылку,
весьма лениво передвигавшую ноги, он мурлыкал под нос песенку, а сам думал
свои думы:
«Вот кабы теперь только к полудню до Горки добраться да боярчонка
туда благополучно довезти, так, отдохнувши, можно бы до вечера еще десятка
полтора верст сделать... А тетки Анисьи сын сказывал, что на полсотни
верст путь чист от воровских шаек».
— Мама, мама! Где ты? — испуганно вскрикнул Миша, приподнимаясь на
возу и оглядываясь кругом с изумлением.
— Мишенька! А, Мишенька! — крикнул ему в ответ Сенька. — Матушка за
нами следом тою же дорогою едет, а нам приказала вперед поспешать... Я с
тобою послан, и ты ничего не бойся!
— А где же мое платье? Зачем на меня это надели?.. И сапожки с меня
сняли красненькие...
— Так матушка с батюшкой приказали, потому тут на дороге разные
дурные и злые люди ездят, могли бы у тебя твою одежонку отнять, а этой не
возьмут... Никому не нужна!
— А та-то где же? — с грустью спрашивал мальчик. — Я сапожки те очень
любил...
— Твоя боярская одежда и с сапожками у матушки осталась... Да в тех
сапожках по пыльной дороге и ходить негоже... Пожалуй-ка сюда с возу,
пойдем со мною рядком...
Он помог мальчику слезть с воза, повел его за руку и стал ему
рассказывать, какой ему путь предстоит пройти, и сколько дней они в пути
будут, и какие у них могут быть лихие встречи на пути, и как ему надо
остерегаться, не сказываясь своим настоящим именем.
— Сказывайся всем Касьяном, моим племянником. А станут спрашивать
откуда ты родом, говори: из-под Костромы...
И мальчик все внимательно выслушивал и мало-помалу входил в свое
положение — тягостное положение скитальца, укрывающегося от каких-то
страшных, неведомых ему врагов...
— А что если нам вороги на дороге встретятся, да укрыться от них
негде будет? — спросил Миша своего пестуна. — Разве уж тогда мне в сене
зарыться!
— Нет, батюшка! От лютого ворога в сене не укроешься, лучше уж ему
прямо в глаза смотреть... Потому Бог-то над всеми нами...
И не успел он этого договорить, как закурилась вдали пыль на дороге,
заблистали в клубах ее копья да шеломы, заслышался дробный топот коней
подступающего конного отряда, который высыпал на повороте дороги из-за
темного бора.
Сенька глянул вперед, прикрывая глаза рукою, и нахмурился.
— Вот они, бесовы дети!.. Легки на помин! — пробормотал он не без
некоторого волнения.
— Ой, Сенюшка, боюсь я их! — прошептал Миша, боязливо прижимаясь к
своему пестуну.
— Не бойся, дружок, да помни, что ты мой племянник... Крестьянскому
мальчонке что они поделают!
И, говоря это, бросился вперед, к своей бурой кобыле, и стал поспешно
отводить ее вместе с возом на обочину дороги.
— Стой! Стой! — закричало ему разом несколько голосов, и целая гурьба
каких-то всадников, в разных одеждах, на разношерстных конях, окружила
наших путников. Судя по наружности и одежде, тут были и казаки, и литва, и
всякий местный сброд.
— Что везешь? Куда едешь! — гаркнул над самым ухом Сеньки долговязый
и чернявый запорожец и, нагнувшись с коня, ухватил его за ворот.
— Чай, сам изволишь видеть, что везу! — ухмыляясь принужденно,
отвечал ему Сенька, снимая шапку. — Одно сено на возу.
— Вижу, что сено, чертова кукла! А под сеном-то что? — грозно рявкнул
казак.
— А и под сеном сено же, — равнодушно отвечал Сенька.
Запорожец выпустил Сенькин ворот из рук, подвернул коня к возу и что
есть мочи ткнул копьем в воз... Его примеру последовали и его товарищи, а
потом один из них не поленился слезть с коня и долго шарил в возу руками и
тыкал в него во всех направлениях саблею.
— Да хоть весь воз опрокиньте, то же будет, — сказал Сенька. — Везу
сенцо для своей клячонки, чтобы не покупать дорогой.
— В возу и точно ничего нет, — сказал тот, кто в возу рылся.
— А мальчишка чей у тебя? — спросил Сеньку запорожец, оглядывая Мишу.
— А свой же. Племянник, сестрин сын. К сестре и веду его: надоел мне,
без матери, насмерть, — мама да мама. Ну и веду.
— Обыскать его! — крикнул запорожец, который, по-видимому, был
начальником этого небольшого отряда.
Несколько дюжих молодцов принялись живо обыскивать Сеньку: размотали
его онучи, вывернули карманы, порылись за пазухой и сыскали на нем всего
только два алтына, которые запорожец не побрезгал опустить в свой карман.
Потом, пока Сенька оправлял на себе одежду, тот спросил его о дороге
к Ростову, о том, что в Ростове делается, и давно ли там Лисовский с
Заруцким хозяйничают. На эти последние вопросы Сенька прикинулся
совершенно ничего не знающим, сказав только, по обычаю многих русских
людей, что «он-де человек темный, под Ростовом живет, а в Ростове — уж
второй год — не бывал».
Запорожец в ответ на эти речи только выругался сквозь зубы и двинул
коня вперед; за ним двинулись и все его спутники, справа и слева объехав
Сенькину клячонку с тележонкою, гремя и звеня оружием, которым они были
обвешаны, и звонко выбивая дробь коваными копытами своих рослых и сытых
коней.
Когда вся полусотня прорысила мимо наших путников, обдавая их шумом и
клубами пыли, Сенька перекрестился и прошептал про себя:
— Пронес Господь
...Закладка в соц.сетях
